Мышлаевский ушел в кабинетик, повозился там, позвякал и вышел. Черноглазая Анюта, утром вернувшаяся из отпуска от тетки, шаркала петушиной метелочкой по креслам. Мышлаевский откашлялся, искоса глянул на дверь, изменил прямой путь на извилистый, дал крюку и тихо сказал:
– Здравствуйте, Анюточка...
– Елене Васильевне скажу, – тотчас механически и без раздумья шепнула Анюта и закрыла глаза, как обреченный, над которым палач уже занес нож.
– Глупень...
Турбин неожиданно заглянул в дверь. Лицо его стало ядовитым.
– Метелочку, Витя, рассматриваешь? Так. Красивая. А ты бы лучше шел своей дорогой, а? А ты, Анюта, имей в виду, в случае, ежели он будет говорить, что женится, так не верь, не женится.
– Ну что, ей‑богу, поздороваться нельзя с человеком.
Мышлаевский побурел от незаслуженной обиды, выпятил грудь и зашлепал шпорами из гостиной. В столовой он подошел к важной рыжеватой Елене, и при этом глаза его беспокойно бегали.
– Здравствуй, Лена, ясная, с добрым утром тебя. Эгм... (Из горла Мышлаевского выходил вместо металлического тенора хриплый низкий баритон.) Лена, ясная, – воскликнул он прочувственно, – не сердись. Люблю тебя, и ты меня люби. А что я нахамил вчера, не обращай внимания. Лена, неужели ты думаешь, что я какой‑нибудь негодяй?
С этими словами он заключил Елену в объятия и расцеловал ее в обе щеки. В гостиной с мягким стуком упала петушья корона. С Анютой всегда происходили странные вещи, лишь только поручик Мышлаевский появлялся в турбинской квартире. Хозяйственные предметы начинали сыпаться из рук Анюты: каскадом падали ножи, если это было в кухне, сыпались блюдца с буфетной стойки; Аннушка становилась рассеянной, бегала без нужды в переднюю и там возилась с калошами, вытирая их тряпкой до тех пор, пока не чавкали короткие, спущенные до каблуков шпоры и не появлялся скошенный подбородок, квадратные плечи и синие бриджи. Тогда Аннушка закрывала глаза и боком выбиралась из тесного, коварного ущелья. И сейчас в гостиной, уронив метелку, она стояла в задумчивости и смотрела куда‑то вдаль, через узорные занавеси, в серое, облачное небо.
– Витька, Витька, – говорила Елена, качая головой, похожей на вычищенную театральную корону, – посмотреть на тебя, здоровый ты парень, с чего ж ты так ослабел вчера? Садись, пей чаек, может, тебе полегчает.
– А ты, Леночка, ей‑богу, замечательно выглядишь сегодня. И капот тебе идет, клянусь честью, – заискивающе говорил Мышлаевский, бросая легкие, быстрые взоры в зеркальные недра буфета, – Карась, глянь, какой капот. Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.
– Очень красива Елена Васильевна, – серьезно и искренне ответил Карась.
– Это электрик, – пояснила Елена, – да ты, Витенька, говори сразу – в чем дело?
– Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может сделаться, а с мигренью воевать невозможно...
– Ладно, в буфете.
– Вот, вот... Одну рюмку... Лучше всяких пирамидонов.
Страдальчески сморщившись, Мышлаевский один за другим проглотил два стаканчика водки и закусил их обмякшим вчерашним огурцом. После этого он объявил, что будто бы только что родился, и изъявил желание пить чай с лимоном.
– Ты, Леночка, – хрипловато говорил Турбин, – не волнуйся и поджидай меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой. Касательно военных действий не беспокойся, будем мы сидеть в городе и отражать этого миленького президента – сволочь такую.
– Не послали бы вас куда‑нибудь?
Карась успокоительно махнул рукой.
– Не беспокойтесь, Елена Васильевна. Во‑первых, должен вам сказать, что раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще нет и снарядов. А когда и будет готов, то, без всяких сомнений, останемся мы в Городе. Вся армия, которая сейчас формируется, несомненно, будет гарнизоном Города. Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву...
– Ну, это когда еще там... Эгм...
– Это с Деникиным нужно будет соединиться раньше...
– Да вы напрасно, господа, меня утешаете, я ничего ровно не боюсь, напротив, одобряю.
Елена говорила действительно бодро, и в глазах ее уже была деловая будничная забота. «Довлеет дневи злоба его».
– Анюта, – кричала она, – миленькая, там на веранде белье Виктора Викторовича. Возьми его, детка, щеткой хорошенько, а потом сейчас же стирай.
Успокоительнее всего на Елену действовал укладистый маленький голубоглазый Карась. Уверенный Карась в рыженьком френче был хладнокровен, курил и щурился.
В передней прощались."
"
– Слушай, Елена, – говорил Турбин, затягивая пояс и нервничая; сердце его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал при мысли, что Елена останется одна с Анютою в пустой большой квартире, – ничего не поделаешь. Не идти нельзя. Ну, со мной, надо полагать, ничего не случится. Дивизион не уйдет дальше окраин Города, а я стану где‑нибудь в безопасном месте. Авось бог сохранит и Николку. Сегодня утром я слышал, что положение стало немножко посерьезнее, ну, авось отобьем Петлюру. Ну, прощай, прощай...
Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пианино, где, по‑прежнему не убранный, виднелся разноцветный Валентин, к двери в кабинет Алексея. Паркет поскрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчастное.
"
Сразу распахнулась кремовая штора – с веранды в маленькую столовую. Часы... тонк‑танк...
– Алексей вернулся? – спросил Николка у Елены.
– Нет, – ответила она и заплакала.
"
И вот тут за окнами забухали пушки. Николка вскочил и заметался.
– Ты слышишь? слышишь? слышишь? Может быть, это немцы? Может быть, союзники подошли на помощь? Кто? Ведь не могут же они стрелять по Городу, если они его уже взяли.
Елена сложила руки на груди и сказала:
– Никол, я тебя все равно не пущу. Не пущу. Умоляю тебя никуда не выходить. Не сходи с ума.
– Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел бы и послушал. Ведь виден весь Подол.
– Хорошо, иди. Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту – иди.
Николка смутился.
– Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.
– И я с тобой.
– Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?
– Да, не услышим. И это ты будешь виноват.
– Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу не сделаю.
– Честное слово?
– Честное слово.
– Ты за калитку не выйдешь? На гору лезть не будешь? Постоишь во дворе?
– Честное слово.
– Иди.
"
"
На сером лице Лариосика стрелки показывали в три часа дня высший подъем и силу – ровно двенадцать. Обе стрелки сошлись на полудне, слиплись и торчали вверх, как острие меча. Происходило это потому, что после катастрофы, потрясшей Лариосикову нежную душу в Житомире, после страшного одиннадцатидневного путешествия в санитарном поезде и сильных ощущений Лариосику чрезвычайно понравилось в жилище у Турбиных. Чем именно – Лариосик пока не мог бы этого объяснить, потому что и сам себе этого не уяснил точно.
Показалась необычайно заслуживающей почтения и внимания красавица Елена. И Николка очень понравился. Желая это подчеркнуть, Лариосик улучил момент, когда Николка перестал шнырять в комнату Алексея и обратно, и стал помогать ему устанавливать и раздвигать пружинную узкую кровать в книжной комнате.
– У вас очень открытое лицо, располагающее к себе, – сказал вежливо Лариосик и до того засмотрелся на открытое лицо, что не заметил, как сложил сложную гремящую кровать и ущемил между двумя створками Николкину руку. Боль была так сильна, что Николка взвыл, правда, глухо, но настолько сильно, что прибежала, шурша, Елена. У Николки, напрягающего все силы, чтобы не завизжать, из глаз сами собой падали крупные слезы. Елена и Лариосик вцепились в сложенную автоматическую кровать и долго рвали ее в разные стороны, освобождая посиневшую кисть. Лариосик сам чуть не заплакал, когда она вылезла мятая и в красных полосах.
– Боже мой! – сказал он, искажая свое и без того печальное лицо. – Что же это со мной делается?! До чего мне не везет!.. Вам очень больно? Простите меня, ради бога.
"
Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему так симпатично все общество, которое даже не общество, а дружная семья, что он очень желал бы, чтобы его называли по имени «Ларион» без отчества... Если, конечно, никто ничего не имеет против".
"
Елена с колен исподлобья смотрела на зубчатый венец над почерневшим ликом с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шепотом:
– Слишком много горя сразу посылаешь, мать‑заступница. Так в один год и кончаешь семью. За что?.. Мать взяла у нас, мужа у меня нет и не будет, это я понимаю. Теперь уж очень ясно понимаю. А теперь и старшего отнимаешь. За что?.. Как мы будем вдвоем с Николом?.. Посмотри, что делается кругом, ты посмотри... Мать‑заступница, неужто ж не сжалишься?.. Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать‑то?
Она опять поклонилась и жадно коснулась лбом пола, перекрестилась и, вновь простирая руки, стала просить:
– На тебя одна надежда, пречистая дева. На тебя. Умели сына своего, умоли господа бога, чтоб послал чудо...
Шепот Елены стал страстным, она сбивалась в словах, но речь ее была непрерывна, шла потоком. Она все чаще припадала к полу, отмахивала головой, чтоб сбить назад выскочившую на глаза из‑под гребенки прядь. День исчез в квадратах окон, исчез и белый сокол, неслышным прошел плещущий гавот в три часа дня, и совершенно неслышным пришел тот, к кому через заступничество смуглой девы взывала Елена. Он появился рядом у развороченной гробницы, совершенно воскресший, и благостный, и босой. Грудь Елены очень расширилась, на щеках выступили пятна, глаза наполнились светом, переполнились сухим бесслезным плачем. Она лбом и щекой прижалась к полу, потом, всей душой вытягиваясь, стремилась к огоньку, не чувствуя уже жесткого пола под коленями. Огонек разбух, темное лицо, врезанное в венец, явно оживало, а глаза выманивали у Елены все новые и новые слова. Совершенная тишина молчала за дверями и за окнами, день темнел страшно быстро, и еще раз возникло видение – стеклянный свет небесного купола, какие‑то невиданные, красно‑желтые песчаные глыбы, масличные деревья, черной вековой тишью и холодом повеял в сердце собор.
– Мать‑заступница, – бормотала в огне Елена, – упроси его. Вон он. Что же тебе стоит. Пожалей нас. Пожалей. Идут твои дни, твой праздник. Может, что‑нибудь доброе сделает он, да и тебя умоляю за грехи. Пусть Сергей не возвращается... Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай... Все мы в крови повинны, но ты не карай. Не карай. Вон он, вон он...
Огонь стал дробиться, и один цепочный луч протянулся длинно, длинно к самым глазам Елены. Тут безумные ее глаза разглядели, что губы на лике, окаймленном золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше не поднималась.
"
"
Турбин рад был одиночеству у окна и глядел...
«Пэтурра... Сегодня ночью, не позже, свершится, не будет больше Пэтурры... А был ли он?.. Или это мне все снилось? Неизвестно, проверить нельзя. Лариосик очень симпатичный. Он не мешает в семье, нет, скорее нужен. Надо его поблагодарить за уход... А Шервинский? А, черт его знает... Вот наказанье с бабами. Обязательно Елена с ним свяжется, всенепременно... А что хорошего? Разве что голос? Голос превосходный, но ведь голос, в конце концов, можно и так слушать, не вступая в брак, не правда ли... Впрочем, неважно. А что важно? Да, тот же Шервинский говорил, что они с красными звездами на папахах... Вероятно, жуть будет в Городе? О да... Итак, сегодня ночью... Пожалуй, сейчас обозы уже идут по улицам... Тем не менее я пойду, пойду днем... И отнесу... Брынь. Тримай! Я убийца. Нет, я застрелил в бою. Или подстрелил... С кем она живет? Где ее муж? Брынь. Малышев. Где он теперь? Провалился сквозь землю. А Максим... Александр Первый?»
"
– Полное облегчение, уважаемый доктор, мы получим только там, – больной вдохновенно указал в беленький потолок. – А сейчас ждут нас всех испытания, коих мы еще не видали... И наступят они очень скоро.
– Ну, покорнейше благодарю. Я уже испытал достаточно... Убедительно советую, поменьше читайте апокалипсис... Повторяю, вам вредно. Честь имею кланяться. Завтра в шесть часов, пожалуйста. Анюта, выпусти, пожалуйста.."
"
Василиса, кланяясь направо и налево и приветливо пожимая руки, в особенности Карасю, проследовал, скрипя рантом, прямо к пианино. Елена, солнечно улыбаясь, протянула ему руку, и Василиса, как‑то подпрыгнув, приложился к ней. «Черт его знает, Василиса какой‑то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли, – подумал Николка и мысленно пофилософствовал: – Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные».
"
"
– От Тальберга?
Елена помолчала, ей было стыдно и тяжело. Но потом сейчас же овладела собой и подтолкнула листок Турбину: «От Оли... из Варшавы...» Турбин внимательно вцепился глазами в строчки и забегал, пока не прочитал все до конца, потом еще раз обращение прочитал:
«Дорогая Леночка, не знаю, дойдет ли...»
У него на лице заиграли различные краски. Так – общий тон шафранный, у скул розовато, а глаза из голубых превратились в черные.
– С каким бы удовольствием... – процедил он сквозь зубы, – я б ему по морде съездил...
– Кому? – спросила Елена и шмыгнула носом, в котором скоплялись слезы.
– Самому себе, – ответил, изнывая от стыда, доктор Турбин, – за то, что поцеловался тогда с ним.
Елена моментально заплакала.
– Сделай ты мне такое одолжение, – продолжал Турбин, – убери ты к чертовой матери вот эту штуку, – он рукоятью ткнул в портрет на столе. Елена подала, всхлипывая, портрет Турбину. Турбин выдрал мгновенно из рамы карточку Сергея Ивановича и разодрал ее в клочья. Елена по‑бабьи заревела, тряся плечами, и уткнулась Турбину в крахмальную грудь. Она косо, суеверно, с ужасом поглядывала на коричневую икону, перед которой все еще горела лампадочка в золотой решетке.
«Вот помолилась... условие поставила... ну, что ж... не сердись... не сердись, матерь божия», – подумала суеверная Елена. "
Мне нравятся сцены из "Утиной охоты" А. Вампилова.
"
Ранний час утра.
Галина спит, сидя за столом, на котором горит лампа и лежит большая
стопа тетрадей.
Щелкнул дверной замок, Галина проснулась и подняла голову. Она в очках,
которые сейчас сняла и положила на стол. Отвернулась к окну. Появляется
Зилов.
ЗИЛОВ. Привет.
ГАЛИНА. Доброе утро. (Погасила лампу на столе.)
ЗИЛОВ. А почему ты не спишь?..
Пауза.
Что, много работы?.. (Снимает пиджак, бросает его на тахту.) Ты что,
совсем не ложилась?..
Маленькая пауза.
Нет, нет. Нельзя так много работать. Мы не лошади. (Садится на тахту.)
Я падаю с ног. (Зевает.) Нет, из этой конторы надо бежать. Бежать, бежать...
Ну сама посуди, разве это работа?.. Знаешь, где я был?..
Маленькая пауза.
Представь себе, в Свирске. Вчера после обеда - бах! Садись - поезжай.
Куда? На фарфоровый завод. Зачем? Грандиозное событие: реконструировали цех.
Изучить, обобщить, информировать научный мир. О чем? Заводик-то - ха!
Промартель. Гиблое дело. Тоска... Нет, мне это не подходит. Я все-таки
инженер, как-никак... (Маленькая пауза.) Я звонил тебе в школу, ты была на
уроке... Нет, дома нам нужен телефон. Он просто необходим, согласись...
Галка!..
Молчание.
Ты что, не хочешь со мной разговаривать?.. Странно...
Пауза. Он прилег на тахту.
Что случилось? Чем ты недовольна?.. Может, я в чем виноват, так скажи,
сделай милость... Или, может, давно не получала писем? От друга детства, а?
Не пишет, что ли?.. Тогда при чем здесь я?.. Я устал и хочу спать. Дай мне
постель... Слышишь? Я спал всего два часа. На вокзале...
Маленькая пауза.
Нет, в чем дело? Может, ты мне не веришь?
ГАЛИНА. Вечером тебя видели в городе.
ЗИЛОВ. Что?.. Интересно... Кто это меня мог видеть?.. Меня, в городе,
вечером... Чудеса! (Маленькая пауза.) А что ты называешь вечером? Если семь
часов, то пожалуйста - я объясню.
ГАЛИНА. Ни одному твоему слову не верю.
ЗИЛОВ (подумал и оскорбился). Ты это серьезно?
ГАЛИНА. Не верю ни одному твоему слову.
ЗИЛОВ (спокойно). Напрасно. Жена должна верить мужу. А как же? В
семейной жизни главное - доверие. Иначе семейная жизнь просто немыслима. Так
кто же это видел меня вчера в городе? Вернее, якобы в городе и якобы меня?..
ГАЛИНА. Это не имеет значения.
ЗИЛОВ. Нет, мы все должны выяснить, чтобы у тебя не было никаких
подозрений. Кто и где меня видел?
ГАЛИНА. В десять часов тебя видели в гастрономе.
ЗИЛОВ. Кто?
ГАЛИНА. Не все ли равно! Соседка тебя видела.
ЗИЛОВ. Марья Васильевна?.. Она?.. Тогда все ясно. Она же близорукая.
Подумай сама, она меня видела, а я ее нет. Да этого просто не могло быть.
Старуха обозналась. (Подходит к ней.) Галка, ты стала слишком
подозрительной. Соседям ты веришь больше, чем мне. Как тебе не стыдно.
(Пытается ее обнять.)
ГАЛИНА (высвобождается). Ты, кажется, устал...
ЗИЛОВ. Ну и что?
ГАЛИНА. Ну вот, можешь меня не обнимать. Отдохни, раз устал.
ЗИЛОВ. Ну не так уж я устал... (Снова пытается ее обнять.)
ГАЛИНА (отходит от него). Нет. Мне это неприятно. (Не сразу.) И у нас с
тобой больше этого не будет.
Маленькая пауза.
Зилов (забеспокоился). Что значит "не будет"?.. Что с тобой? Как ты на
меня смотришь?.. Что такое?.. Так ты можешь смотреть на кого-нибудь другого,
на насильника какого-нибудь. Я тебе муж как-никак... Ты даже собираешься
родить мне ребенка...
ГАЛИНА. Можешь не беспокоиться. Ребенка у нас не будет.
ЗИЛОВ. Что?.. Что ты хочешь сказать?.. Ты была в больнице?
Маленькая пауза.
(Грозно.) Говори! Ты была в больнице?
ГАЛИНА. Можно подумать, что ты этого не хотел.
ЗИЛОВ (расходится). Что ты натворила!.. Как ты могла!.. Почему ты это
скрыла?.. Говори!.. Ты не смела распоряжаться одна, слышишь?.. Ты понимаешь,
что ты делаешь? Понимаешь?.. Нет, этого я тебе не прощу!
ГАЛИНА. Перестань паясничать.
Пауза.
ЗИЛОВ. Это ужасно... Ужасно, что ты со мной не посоветовалась.
(Маленькая пауза.) А что теперь? Теперь уж не вернешь... (Подходит к ней.)
Ты-то как? Нормально?.. (Маленькая пауза.) Ну не грусти. Это дело мы
поправим... Все будет хорошо... (Пауза.) Все будет хорошо, ты слышишь... В
следующий раз ты шагу не сделаешь без моего совета. Да, да. Будешь
находиться под моим наблюдением, не веришь?
ГАЛИНА. Ни одному слову твоему не верю.
ЗИЛОВ. Но почему?.. Ведь я же тебе верю.
ГАЛИНА. А я тебе нет.
ЗИЛОВ. Странно... (Помолчал.) Когда-то мы обещали друг другу верить,
вспомни-ка. Друг другу, а не соседям... Может, этого не было? Или ты этого
не помнишь?
ГАЛИНА. "Когда-то"... Вспомнил. Мало ли что было когда-то.
ЗИЛОВ. А разве что-нибудь изменилось?
ГАЛИНА. Изменилось? Ну что ты. Просто все прошло.
ЗИЛОВ. Слушай. Давай без паники. (Хотел к ней подойти, она отступила.
Уселся на стул посреди комнаты.) Ну кое-что изменилось - жизнь идет, но мы с
тобой - у нас с тобой все на месте. Во всяком случае, у меня к тебе все в
целости-сохранности. Как шесть лет назад. Как в тот вечер. Надеюсь, ты его
не забыла?
ГАЛИНА. Сейчас утро, а не вечер. Брось. Ничего у нас не осталось.
ЗИЛОВ. Да нет, все в порядке. А если что не так, мы все можем вернуть в
любую минуту. Хоть сейчас. Все в наших руках.
ГАЛИНА. Ничего мы не вернем.
ЗИЛОВ. Не веришь?.. А вот мы сейчас посмотрим. Закрой глаза. Сейчас ты
все увидишь. Закрой глаза. (Маленькая пауза.) Ну ладно, можешь смотреть.
(Осматривает комнату.) Та-ак... Да, та была поменьше... Стол был здесь.
(Передвигает стол.) Кровать - здесь. (Передвигает тахту.) Это (взял с
подоконника кота и бросил его под тахту) не годится... Что еще?.. Вино. Было
вино... у нас нет вина?.. А жаль... Да! Цветы! Были цветы... Ты не помнишь -
какие?.. По-моему, подснежники. Ну да, ведь был апрель. Апрель?
ГАЛИНА. Прекрати. И не трогай этого. Лучше не трогай.
ЗИЛОВ (обиделся). Не трогай? Что ты этим хочешь сказать?.. Для меня тот
вечер - святая вещь. Праздник. И мы его вернем, ты увидишь... Цветы!
(Схватил со стола медную пепельницу, показал ее Галине.) Подснежники. Я
пришел к тебе с подснежниками.
ГАЛИНА. Ты что, издеваешься?
ЗИЛОВ. Да нет же! Как ты не можешь этого понять?.. Сядь сюда!.. Ну
сядь, я тебя прошу... Когда я вошел, ты сидела у окна. Здесь. Садись...
(Усаживает ее силой.)
ГАЛИНА (поднимается). Оставь, пожалуйста.
ЗИЛОВ (снова ее усаживает). Ты смотрела в окно. Смотри в окно... Оно
было раскрыто. (Раскрывает окно, отступил в глубь комнаты.) Так... Что еще
было?
ГАЛИНА. Прекрати ради бога.
ЗИЛОВ. Нет, бога не было, но напротив была церковь, помнишь?.. Ну да,
планетарий. Внутри планетарий, а снаружи все-таки церковь. Помнишь, ты
сказала: я хотела бы обвенчаться с тобой в церкви?.. А я что тебе ответил?..
Маленькая пауза.
По-моему, я тебя поцеловал?.. Так мы и сделаем: ты сейчас скажи это,
про церковь, а я тебя поцелую.
ГАЛИНА. Оставь меня, пожалуйста.
ЗИЛОВ. Да, не будем забегать вперед. Ты смотрела в окно. Смотри в окно.
Когда я вошел, ты оглянулась... Итак, я вхожу. (Изображает.) Ты
оглядываешься. Оглянись... Нет, ты должна оглянуться. Когда ты оглянулась и
мы посмотрели в глаза друг другу, я понял, что все случится в тот вечер. А
ты?.. Ты ведь тоже это почувствовала... Ладно. Все по порядку и не
отвлекаемся. Я вхожу, ты оглядываешься. (Кричит.) Вхожу!
Галина невольно оглядывается.
Э, нет, не годится. Ты смотришь на меня, как на насильника. А взгляд
был нежный, уверяю тебя... Попытайся... Я вхожу. (Изображает.) Вхожу...
(Громко.) Галка!
Галина оглянулась.
Да... Ну ничего. Сойдет... (Играет.) Я не опоздал?
ГАЛИНА. Опоздал. Ты должен был явиться вчера вечером, а не сегодня
утром.
ЗИЛОВ. Боже мой! Пойми, что сейчас ты не здесь, а там. Там. Понимаешь?
В тот вечер. Давай... (Изображает.) Я не опоздал?
Галина молчит. Зилов подошел к ней и передал ей пепельницу - цветы.
ГАЛИНА (иронически.) Спасибо.
ЗИЛОВ. Кого ты здесь высматриваешь, признавайся...
ГАЛИНА (не сразу и насмешливо.) Здравствуй, Витя, бывал ли ты
когда-нибудь в церкви?
ЗИЛОВ. Да. Раз мы заходили с ребятами. По пьянке. А ты?
ГАЛИНА (насмешливо). А я с бабушкой. За компанию.
ЗИЛОВ. Ну и как?
ГАЛИНА (насмешливо). Да ничего. Я хотела бы обвенчаться с тобой в
церкви.
Зилов пытается ее поцеловать.
Не лезь, пожалуйста.
ЗИЛОВ. Нет, нет. "Не лезь" - это не оттуда. Вспомни-ка, что ты тогда
сказала...
Маленькая пауза.
(С горьким упреком.) Вот видишь, ты ничего уже не помнишь.
ГАЛИНА. Я-то помню, представь себе... (Вспоминает с легкой насмешкой.)
Представь себе, мы поднимаемся по ступеням, входим, а там тишина, горят
свечи и все так торжественно...
ЗИЛОВ. Точно! А потом я сел здесь (садится) и спросил тебя...
(Изображает.) Хозяйка дома?
ГАЛИНА. Это было совсем не так. Тогда ты волновался...
ЗИЛОВ (играет). Хозяйка дома? (Ждет, потом подсказывает.) Нет, она на
дежурстве... Ну!.. (Играет.) Хозяйка дома?
ГАЛИНА (задумчиво). Да... В тот вечер она была на дежурстве...
ЗИЛОВ (играет). Значит, сегодня ее не будет?
Он ее обнимает. Она его отстраняет, но весьма мягко. Она-таки
увлекается воспоминаниями.
Значит ее не будет?
ГАЛИНА. Ну, допустим, не так. Я сказала тебе... (Негромко, глубоким
голосом повторяет те далекие слова.) Пойдем куда-нибудь...
ЗИЛОВ (подхватывает). Нет.
ГАЛИНА. Пойдем в планетарий. Мы ведь ни разу там не были.
ЗИЛОВ. Нет.
ГАЛИНА. Ну хочешь, я провожу тебя до общежития?
ЗИЛОВ. Ты хочешь, чтобы я ушел?
ГАЛИНА. Нет... Идем погуляем, прошу тебя... (Отвлекаясь от
воспоминаний.) Ну что же ты? (Подсказывает ему.) Никуда я не пойду.
ЗИЛОВ. Никуда я не пойду.
ГАЛИНА. Почему?
ЗИЛОВ. Потому что... (Затрудняется). Потому что...
ГАЛИНА (нетерпеливо). Почему?
ЗИЛОВ (вспомнил). Потому что я тебя люблю.
ГАЛИНА. А если мы немного погуляем, разве ты перестанешь меня любить?
ЗИЛОВ (неуверенно). Нет, но я этого не переживу...
ГАЛИНА (свободно). Пойдем, прошу тебя. Докажи, что ты меня любишь...
(Ждет, потом.) Ну что же ты?.. (Взволнованно.) Говори же, говори!
ЗИЛОВ (фальшиво). Я жить без тебя не могу.
ГАЛИНА. Не так! Совсем не так! Неужели ты не чувствуешь?.. Ну!
ЗИЛОВ (неуверенно). Милая...
ГАЛИНА. Не то!
ЗИЛОВ (вопросительно). Любимая?..
ГАЛИНА. Нет!
ЗИЛОВ (роковым голосом). Дорогая!
ГАЛИНА (с болью). Нет! Нет!.. Неужели ты не можешь?
ЗИЛОВ (крутится). Не волнуйся... Минутку, минутку... Сейчас все будет
на месте... (Наконец его осенило.) Вспомнил! (Взял ее за руку.) Иди ко мне!
ГАЛИНА (освободила руку). Нет! Ты не сказал мне самого главного.
ЗИЛОВ. Неважно. (Пытается ее обнять.)
ГАЛИНА. Нет! Ты должен это вспомнить... Вспомни, прошу тебя!
Маленькая пауза.
(С отчаянием.) Вспомнишь ты или нет? Пауза. Она ждет.
ЗИЛОВ. Черт возьми! Мало ли что мог мужчина сказать в такую минуту!
ГАЛИНА (почти с ненавистью). Ты все забыл. Все!
ЗИЛОВ. Ну хватит. (Грубо.) Иди сюда. (Силой привлекает ее к себе.)
Галина вырывается и медленно от него отступает. Молчание. Галина вдруг
опускается на стул и плачет.
(Не сразу, с искренним огорчением.) Ну вот... Вспомнили молодость.
Затемнение. Свет зажигается. Зилов, закинув руки за голову, лежит на
тахте.
"
"ЗИЛОВ. Ах, ты торопишься... Я понимаю, тебе не терпится наставить мне
рога... Ну уж нет, Черт возьми! (Тащит ее в другую комнату.) Не так-то это
просто! (В другой комнате усадил ее на стул.) Сядь и не шевелись! Шлюха!
(Выходит на балкон, кричит.) Эй, шеф!.. Шеф!.. Эй! Будьте любезны, позовите
водителя!..
Галина сидит, опустив голову.
Когда появится, скажите ему, чтобы поднялся на пятый этаж... Будьте
любезны...
Галина вдруг поднимается и выходит в первую комнату.
И пусть прихватит чемодан!.. Спасибо!.. (Оборачивается, бежит к двери,
но в это время Галина закрыла ее на ключ.) Открой! (Стучит.) Открой
немедленно! (Разбегается, ударил дверь плечом. Безуспешно.) Открой!.. Открой
- хуже будет!..
Галина, опустившись перед дверью на пол, плачет.
(Мгновение постоял молча.) Открой, добром тебя прошу... Не доводи меня,
пожалеешь...
Галина плачет громче.
(Некоторое время стучит, потом перестает стучать. Постоял молча.) Ну
ладно, открой. Я тебя не трону... А этого друга, слышишь, я его убью...
Открывай!.. Никуда ты не уйдешь... Это просто немыслимо.
Не забывай, ты моя жена... Когда я услышал от тебя такое - удивляюсь,
как я тебя не задушил. (Помолчал.) Послушай! Я хочу поговорить с тобой
откровенно. Мы давно не говорили откровенно - вот в чем беда...
Галина тихо уходит.
(Искренне и страстно.) Я сам виноват, я знаю. Я сам довел тебя до
этого... Я тебя замучил, но, клянусь тебе, мне самому опротивела такая
жизнь... Ты права, мне все безразлично, все на свете. Что со мной делается,
я не знаю... Не знаю... Неужели у меня нет сердца?.. Да, да, у меня нет
ничего - только ты, сегодня я это понял, ты слышишь? Что у меня есть, кроме
тебя?.. Друзья? Нет у меня никаких друзей... Женщины?.. Да, они были, но
зачем? Они мне не нужны, поверь мне... А что еще? Работа моя, что ли! Боже
мой! Да пойми ты меня, разве можно все это принимать близко к сердцу! Я
один, один, ничего у меня в жизни нет, кроме тебя. Помоги мне! Без тебя мне
крышка... Уедем куда-нибудь! Начнем сначала, уж не такие мы старые...
Появляется Ирина.
Ты меня слышишь?..
Ирина останавливается.
Слышишь?
ИРИНА. Да...
ЗИЛОВ. Я возьму тебя на охоту. Хочешь?
ИРИНА. Хочу.
ЗИЛОВ. Вот и прекрасно... Знаешь, что ты там увидишь?.. Такое тебе и не
снилось, клянусь тебе. Только там и чувствуешь себя человеком. Я повезу тебя
на лодке, слышишь? Ведь ты ее даже не видела. Я повезу тебя на тот берег, ты
хочешь?
ИРИНА. Да... (Она, проникаясь его волнением, стоит перед дверью, не
шелохнувшись.)
ЗИЛОВ. Но, учти, мы поднимемся рано, еще до рассвета. Ты увидишь, какой
там туман - мы поплывем, как во сне, неизвестно куда. А когда подымается
солнце? О! Это как в церкви и даже почище, чем в церкви... А ночь? Боже мой!
Знаешь, какая это тишина? Тебя там нет, ты понимаешь? Нет! Ты еще не
родился. И ничего нет. И не было. И не будет... И уток ты увидишь.
Обязательно. Конечно, стрелок я неважный, но разве в этом дело?.. На охоту я
не взял бы с собой ни одну женщину. Только тебя... И знаешь почему?.. Потому
что я тебя люблю... Ты слышишь?.. Ну! открой же меня!
ИРИНА. Открыть?.. Разве ты закрыт?
Зилов толкнул дверь.
В самом деле. (Повернула ключ.)
Зилов распахнул дверь. Пауза. Зилов поражен, растерян.
Что ты так на меня смотришь?
Маленькая пауза.
ЗИЛОВ. Черт возьми!.. Ты просто королева!.. Какое платье! Чудо! Где ты
его взяла?
ИРИНА. Это?.. Но оно старое... Я вчера была в нем и позавчера...
ЗИЛОВ. Не может быть... Все равно, сегодня ты особенная... Такую я тебя
еще ни разу не видел.
ИРИНА (рада). Это правда?.. А кто тебя закрыл?
ЗИЛОВ. Закрыл?.. Ах, закрыл! Сосед... Взрослый человек и все
придуривается."
Тот, кто говорит о подлости, сильно сомневается в человеке, между тем как человек убежден, что всегда говорит с одним и тем же человеком, а не с десятью людьми.
В последнее время жизнь - театр одного актера со множеством ролей. И этот актер не я.
Когда человек не разделяет твоих взглядов, чего он хочет? Чтобы разделяли его взгляды, и все ради чего другой человек меняет сейчас свою жизнь, Он хочет дать это сам?
Когда люди не понимают друг друга, что им делать? Просто принимать? Неужели невозможно выучить язык друг друга? Неужели каждый не имеет права на автономность? Каждый не имеет права заниматься своим делом? и любить человека? Неужели люди не могут дополнять друг друга разностью взглядов?
Романтика нужна в любом случае. Иначе чувствуешь себя предметом. Нужна нежность, иначе отношения становятся...
Невидимый тотальный контроль от любимого человека - это приятно, ощущение рядом. И неприятно - не верит, подозревает. И я понимаю. Так как чувствую так же и делаю то же.
И это теперь заставляет быстрее соответствовать... Перестаешь раздражаться, ругать детей... И это легче, потому что есть ощущение - рядом забота, внимание и тепло, тщательно прикрытые ... другими эмоциями... И это я понимаю... потому что чувствую так же и делаю то же.
Люди становится смыслом... всего... и это очень трудно...
Вспомнила одну забавную детскую песенку из сказки про Алису в стране чудес: "Там-там-тирам, гните свою линию пунктиром..."
Интересно, если каждый будет гнуть свою линию пунктиром, что получится?
Чтобы понять любите ли вы, прочтите Песни Песней Соломона.
Когда не удается встретится, любящие люди начинают сомневаться в своих любимых.
Когда им не удается встретится, они начинают создавать.
